Мультипликативный эффект
Группа оценки рисков
Трагические события в Японии, связанные с природными и техногенными катастрофами, могут иметь негативный мультипликативный эффект и для Казахстана. Во-первых, психологический. Как оказалось, ни высокие стандарты сейсмического строительства в Японии, ни подготовка населения к стихийным бедствиям, ни печальный опыт землетрясения в Кобэ, после которого были приняты дополнительные меры по повышению сейсмической безопасности - не смогли смягчить удар от разрушительного землетрясения и цунами. На этом фоне, перспектива сейсмических районов Казахстана, в том числе и Алматы, для многих рядовых граждан стала еще более алармистской, что приведет к увеличению количества людей с явно философским подходом к жизни и смерти, по принципу: «Чему быть – того не миновать!». Тем более максимум, на что хватает наших чиновников, так это на то, чтобы дать избитый совет иметь дома «тревожный чемоданчик». Хотя власти южной столицы уже не первый год просят у правительства увеличить финансирование на сейсмоусиление самих домов. Одним словом намек прост - рассчитывать на силы ЧС в первые дни после природной катастрофы вряд ли придется, поэтому выживайте сами. Что касается второго бумеранга японской катастрофы способного задеть Казахстан, то речь идет как о наших перспективах сотрудничества с Японией в атомной сфере, так и о строительстве АЭС в самом Казахстане. То, что эта тема важна для нашей республики, говорит тот факт, что практически сразу же после появления проблем у некоторых японских АЭС, официальные лица Казахстана заявили о том, что работа над отечественной программой развития атомной энергетики будет продолжена. Непонятно только, сохранится ли теперь желание у казахстанских властей создавать на территории республики Международный ядерный банк, а также ускорить строительство местных АЭС. Кстати, в прошлом году, Казахстан уже заключил соглашение с консорциумом японских компаний в лице «Japan Atomic Power Company», «Toshiba» и «Marubeni Corporation» о совместной работе в рамках проекта по строительству первой атомной электростанции в нашей республике.
В свою очередь, чрезвычайный и полномочный посол Японии в Казахстане также заявил о том, что последствия стихийного бедствия не повлияют на поставки урана из Казахстана в «Страну восходящего солнца». С одной стороны, он прав, учитывая то, что несмотря печальные события, связанные с атомной электростанцией «Фукусима-1», Япония без ядерной энергетики будет испытывать жесткий энергетический голод. Тем более что увеличение объемов нефтехранилищ, так же не снижает уровень опасности, учитывая те пожары, которые на них возникли после землетрясения. С другой стороны, Япония может ускорить работы по расширению возможностей альтернативных, экологически чистых источников энергии, что, рано или поздно, приведет к сокращению использования атомных АЭС. В этом случае, Казахстан может потерять перспективный рынок, на который «Казатомпром» пробивался долгие годы. Ситуация для атомных амбиций Казахстана еще больше ухудшится, если под влиянием японского прецедента с «Фукусимой-1», другие страны также примут решение о сокращение своих атомных программ. В первую очередь, речь идет о Китае, с которым Казахстан уже подписал несколько соглашений, в том числе связанных с поставками казахстанского урана.
КЛУБ «PROGNOSIS»
Государственный язык
В последнее время тема государственного языка стала слишком политизированной. И в этом нет ничего удивительного, так как выступать в защиту казахского языка сейчас безопаснее и престижнее, чем бороться за демократические принципы. Хотя естественный рост численности казахского населения, рано или поздно, приведет к повышению статуса казахского языка и сферы его применения. При этом основные споры сейчас идут вокруг деталей. Одни ратуют за форсированные темпы, другие исходят из принципа «поспешай медленно». Кто-то является сторонником моноязычного Казахстана. Другие выступают за трехязычие. При этом возникает такое ощущение, что для официальных структур тема казахского языка имеет вполне конкретный экономический подтекст, ибо на это благое дело уже не первый год выделяются вполне серьезные финансы, которые часто уходят в песок лозунговых заявлений и коррупционных правонарушений. Взять хотя бы бывшего председателя комитета по языкам министерства культуры и информации Ердена Кажибека, которого обвинили в расхищении бюджетных средств, при выпуске онлайнового казахско-англо-русского словаря-переводчика. В то же самое время, Министр культуры РК Мухтар Кул-Мухаммед заявил о том, что к 2020 году казахским языком будут владеть до 95% казахстанцев. Вы согласны с этим прогнозом?
Андрей Чеботарев, директор Центра актуальных исследований «Альтернатива»
Если за 18 с лишним лет государственной независимости Казахстана при значительном, по сравнению с советским периодом, уровне возможностей по развитию казахского языка и увеличении численности представителей коренного этноса не удалось достичь таких показателей, то сомнительно, что это удастся сделать за ближайшие 10 лет. Конечно, по сравнению с нынешним временем, количество граждан, владеющих государственным языком, к 2020 году заметно увеличится. Но не настолько. Эффекта здесь не будет, даже если ввести принудительные механизмы. В наших условиях люди, неспособные или нежелающие изучать казахский язык, попросту предпочтут откупиться от проверяющих его знание. К тому же в существующей системе управления Госпрограмму функционирования и развития языков на 2011-2020 годы, скорее всего, ожидает та же участь, что и ранее, и ныне действующие официальные документы в данной области. То есть, сведение к формальности и декларированию.
Толганай Умбеталиева – гендиректор Центральноазиатского фонда развития демократии
Конечно, цифры преувеличены. Думаю, что добиться таких результатов будет сложно. Но у власти сейчас нет другого выхода, как оперировать такими высокими процентами и выдавать самые оптимистичные прогнозы. Ни для кого не секрет, что это заявление в определенном роде было навязано национал-патриотами, которые подняли языковую проблему во время обсуждения Доктрины национального единства. Поэтому данную позицию можно интерпретировать, с одной стороны, как ответ власти на требования определенных политических сил в стране, с другой стороны, как попытку вывести «больную» для руководства страны тему с политического поля и не дать возможности своим политическим противникам спекулировать на ней в будущем.
Замир Каражанов – политолог
Министр еще говорил о том, что сейчас государственным языком владеют 60% населения. Давайте проведем сравнение. Родная стихия казахского языка – сельская глубинка, где проживает 44% населения. Получается, что в городах казахским языком владеют около 16% жителей. Мухтар Кул-Мухаммед делает ставку на дошкольные учреждения. Следовательно, охват казахским языком следует рассматривать в контексте естественного прироста населения. В последние годы он был высоким, но не настолько, чтобы к 2020 году довести численность носителей государственного языка до 95% населения. Не будем также забывать о дефиците мест в детских садах и школах. Министр также подчеркивал престижность казахского языка, как символа успешности и профессионального преимущества. Но для этого государственный язык должен стать средством материального стимула и вознаграждения. Пока же он не является языком бизнеса, особенно в городах. И это одна из причин, которая еще сдерживает его активное распространение.
Постсоветский транзит: ловушки интерпретаций
(доклад на первом Евразийском конгрессе политологов,
Алматы, март 2011)
Досым Сатпаев
Когда в рамках Альянса Аналитических Организаций, мы выбирали тематику предстоящего конгресса, тема постсоветского транзита возникла одной из самых первых. Это неудивительно, так как:
Во-первых, пора подводить политические итоги двадцатилетнего развития наших государств.
Во-вторых, несмотря на то, что за последние годы во многих бывших советских республиках была написано немало научных монографий и диссертаций на эту тему, вопросов остается больше чем ответов. И здесь главное избежать три ключевые проблемы:
1. «Отверточное производство».
Здесь имеет в виду активное приложение на постсоветскую действительность зарубежных теорий развития, которые зачастую опирались на эмпирический материал, собранный в результате исследований постколониального развития стран Африки, Азии и Латинской Америки. Хотя, без всякого сомнения, теория стадий развития Уолта Ростоу, политический порядок в изменяющихся обществах Самюэля Хантингтона, теория зависимости Теотонью душ Сантуша, идеи «догоняющей модернизации» и периферийного капитализма и т.д. закладывают хорошую основу для компаративных исследований. Но это не значит, что постсоветская транзитология должна напоминать автомобильные заводы, где местные специалисты собирают машины из иностранных комплектующих, которые затем подаются как инновационный успех. Кстати, нередко применительно к научным исследователям о транзите, в качестве тюнинга часто используются выдержки из монографий и выступлений глав государств. Отсюда вытекает вторая проблема.
2. Конец постсоветской истории
С точки зрения политических элит, их страны не только прошли транзитный период, но и окончательно оформили эффективные политические системы тем самым, отрицая саму возможность попадания в ловушку «резинового» переходного периода, который может длиться десятилетия. Параллельно с этим, не менее активно идут разного рода попытки интерпретировать особенности политического развития своих стран с точки зрения текущей политической конъюнктуры. В этой связи появляются разные варианты «третьего пути», концепции суверенной или авторитарной демократии.
И если во времена Советского союза, открытие заводов, фабрик и новые научные достижения обычно приурочивали к празднованию Великой Октябрьской Социалистической революции, то, у нас, скорее всего, празднование 20-летия независимости нашей республики будет подаваться как завершение постсоветского транзита и начало нового рывка в светлое будущее. Но здесь важно ответить на вопрос: «Какое влияние на наше развитие до сих пор оказывает советский опыт?». Если минимальный, то можно ли действительно говорить о завершении постсоветской стадии транзита и его переходе на новый уровень?
В частности, к числу доводов в пользу окончания транзита относят:
- институционализацию политической и экономической систем;
- формирование правового пространства;
- легитимность власти в глазах международного сообщества;
- сформировавшийся состав политических игроков;
- демографический аспект, в лице появления постсоветского new generation и т.д.
Хотя как показывает свежий пример стран Ближнего Востока и Северной Африки именно «new generation» постколониального периода может стать движущей силой разрушения устоявшихся политических систем, которые, судя по всему, также мнили себя венцом политической эволюции. Здесь вспоминается спорная, хотя и интересная теория циклов Шлезингера младшего, который считал, что базовым социобиологическим фактором, определяющим 30-летний цикл политического развития, является естественная смена поколений. При этом Шлезингер полагал, что каждое новое поколение, став политически совершеннолетним, в течение первых 15 лет бросает вызов властвующему поколению, а затем само приходит к власти.
В свою очередь, к контраргументам противников завершения транзита можно отнести:
- тезис о формальной институционализации, при которой в политической системе многих постсоветских стран до сих пор нет дееспособных политических институтов. Есть партии, но нет партийной системы. Есть парламент, но нет самостоятельной представительной ветви власти. Есть суды, но нет правового государства. Доминирующую роль играют неформальные группы давления. При этом усиление лишь одного элемента политической системы, а в нашем случае это президентская власть, не гарантирует эффективность всей системы. Это напоминает известный принцип равновесия Джона Нэша при котором ни один участник не может увеличить выигрыш, изменив своё решение в одностороннем порядке, когда другие участники не меняют решения.
Одним словом, спор между противниками и сторонниками транзита может идти долго. Но все опять упирается в критерии, по которым следует оценивать текущее положении политических систем в некой системе координат. Скорее всего, речь идет о создании устойчивых в долгосрочном плане экономических и политических систем.
3. Что касается третьей проблемы в рамках транзитологии, то я назвал бы ее «ловушкой А и Б». Думаю, что многие из вас хорошо помнят задачку из школьного учебника, в которой говорится о том, что из пункта «А» в пункт «Б» выехали автомобилист и велосипедист, которые с разным интервалом времени должны были добраться до пункта назначения. Иногда, возникает такое ощущение, что когда говорят о постсоветском транзите, имеют в виду именно эту задачку, где из пункта «С» (Советский Союз) в пункт «Д», то есть демократические политические системы, с разной скоростью движутся бывшие советские республики.
Но проблема состоит в том, что в отличие от математической задачи, в наших условиях не указываются ни расстояние между двумя пунктами, ни скорость с какой движутся сами объекты. В результате появляется большое количество дополнительных вопросов, на которые, я надеюсь, мы найдем ответы во время работы данного конгресса:
1. Если с исходным пунктом нашего развития более или менее ясно, то является ли пункт «Д» конечной остановкой. Или же в основном будут доминировать гибридные политические режимы? Ведь с точки зрения теории самоорганизации систем, любое «…развитие многовариантно и альтернативно, как в перспективном, так и в ретроспективном плане, поэтому можно предположить, что так называемые «тупиковые», «промежуточные» или девиантные пути развития могут быть совершеннее и перспективнее избранного варианта развития». В.В.Василькова. Порядок и хаос в развитии социальных систем: (Синергетика и теория социальной самоорганизации). Спб.: 1999. С.30. Здесь можно согласиться с точкой зрения французских социологов Матея Догана и Доминика Пеласси, которые в своей знаменитой работе «Сравнительная политическая социология» отмечали, что социологи и политики западных стран слишком медленно осознали, что они применяли собственные мерки в качестве универсальных. В результате, существовала тенденция рассматривать каждую политическую систему соответственно тому месту, которое ей отводилось на воображаемой шкале, где конечной целью является англосаксонская модель демократии, которая граничила с вестернизацией.
Может быть в таком случае, есть смысл обсудить возможность существования таких форм постсоветского транзита, как прогрессивный (качественная эволюция), регрессивный (откат к закрытым системам), ретроспективный (видоизмененное проецирование некоторых элементов советской политической системы) и поливариантный транзит. Здесь можно согласиться с той точкой зрения, что транзитология более широкое понятие, чем изучение процесса перехода от автократических форм правления к демократическим. Речь, скорее всего, идет о многофакторном анализе тех политических изменений переходного характера, которые связанны со становлением нового качественного состояния политической системы. И не факт, что это новое качественное состояние может сразу иметь демократический оттенок. Некоторые эксперты считают, что очень часто реформы начинались не с демократизации, а с предварительной либерализации режима, которая полностью контролировалась верхами и могла быть прервана ими в любой момент.
Здесь, кстати, следует иметь в виду, что на глобальном уровне финансово-экономический кризис, также, скорее всего, загнал мировую политическую и экономическую систему в некую буферную зону, из которой она может выйти измененной. То есть речь идет о некой транзитной фазе, в которую попали многие развитые страны. Хотя, возможно, этот процесс начался еще раньше, по мере усиления глобализации, которая стала вносить свои коррективы в святая святых, а именно, в существующие демократические принципы. Как отмечают многие правозащитники, эти ценности медленно подвергаются эрозии как под воздействием усиления роли государства в борьбе с тем же глобальным терроризмом, так и в результате снижения порога толерантности в межэтнической и межконфессиональной сферах.
2. Если мы вышли из одной «советской шинели», то почему спустя двадцать лет, мы все-таки стали отличаться друг от друга? И речь идет не только сформировавшихся политических и экономических системах, но и о специфических для этих систем флуктуациях?
3. Какие внутренние и внешние факторы были ключевыми с точки зрения влияния на траекторию движения бывших советских республик в сторону той или иной политической и экономической модели? То есть, кто и что является главной движущей силой политического развития или застоя на постсоветском пространстве? Легальные политические институты, неформальные «теневые» игроки в элите, третьи страны или субъективный фактор в лице чрезмерной персонификации власти. Что касается последнего момента, то очень часто в транзитный период большую роль в развитии системы играют не устойчивые закономерности, а личностный фактор, что, скорее, можно отнести к существенным рискам, чем к преимуществам. Кстати, игнорирование субъективного фактора, возможно, является одной из слабых сторон институциональной транзитологии.
4. Если исходить из того, что автократические режимы в своем развитии могут проходить разные этапы:
- институциональный;
- мобилизационный;
- стабилизационный
Непонятно, что является той самой точкой бифуркации, за которой начинается трансформация в сторону модернизации, экономической и политической? Может быть, это нарастающие противоречия между требованиями дальнейшего экономического развития и неспособностью политической системы эти требования удовлетворять?
5. Что нас ждет за углом? Новый поворот, тупик или формирование жизнеспособного политического организма для которого транзит лишь болезнь роста.
Хочется надеяться, что в ходе работы нашего конгресса мы рассмотрим эти и другие вопросы на основе критического анализа и объективности. При этом было бы наивным полагать возможность появления единой, общепризнанной теории постсоветского транзита. Скорее всего, речь идет не об интеграции существующих научных знаний в рамках транзитологии, а лишь о плодотворной кооперации разных направлений.
-
Персона
Главный редактор сайта risk.kz
:
Досым Сатпаев - директор "Группы оценки рисков", кандидат политических наук.
