ТАМОЖЕННЫЙ СОЮЗ: ПУТЬ БУДЕТ ДОЛГИМ, НО ПЛОДОТВОРНЫМ
Анна Шелепова, РИА Новости
Уже два месяца Россия, Казахстан и Белоруссия являются участниками нового экономического интеграционного образования - Таможенного союза. Поскольку разговоры о создании ТС велись годы, но в реальности ничего не происходило, действие ТС с января 2010 года стало для некоторых участников торгово-экономической деятельности, как не парадоксально, неожиданностью. В каждой стране образовалось немало трудностей с определенными категориями товаров и видами бизнеса. Однако долгосрочные перспективы и выгоды от союза трех стран очевидны, и потому приходится идти на некоторые жертвы, считают экономисты
Так, по словам Константина Артюшина, руководителя регионального представительства Торгово-промышленной палаты России в Центральной Азии, в некоторых регионах России более 50% внешнеторгового оборота падает на торговлю с Казахстаном. «Причем не только в приграничных, но и в отдаленных, как Новосибирск, который не имеет прямой границы с Казахстаном, или Пензенская область. Бизнес – это не только торговля, но еще и логистика. К примеру, в Уральске производят строительные материалы, а в 250 километрах от него - Самара и Самарская область, в 350 - Саратов и Саратовская область, жители этих городов и есть потенциальные потребители казахстанской продукции».
Артюшин считает, что сейчас все проблемы бизнеса упираются в таможенное оформление, наличие огромного количества процедур на таможне. ТС решит все проблемы разом. «В Атырауской области Казахстана 90% продуктов питания завозные. Здесь элементарная логика: до Астрахани - 300 километров, до Саратова - 900, до Алма-Аты - 2500. Логистика мощная штука, которая неизбежно делает выгодной торговлю на коротких расстояниях».
«Дело в том, что сегодня российский бизнес хочет идти и в Казахстан, и в Кыргызстан, и в Китай, - продолжил эксперт. - Достаточно посмотреть статистику торговли, чтобы понять, что россиянам есть, что предложить, ту же промышленную продукцию».
На вопрос, что делать казахстанским челнокам и их семьям, которые с поднятием таможенных пошлин в стране до уровня российских, по сути, остались без работы, собеседник ответил: «Я думаю, что челноки не совсем честно реагируют. Некоторые лица просто не хотят структурировать бизнес. У них как-то что-то сложилось, люди не хотят перестраиваться. Сегодня появляются другие возможности. Те же москвичи, которые летали за товаром в Пекин, будут приезжать в Алма-Ату. Им будет легче покупать товар, который в Алма-Ате стоит 2 доллара, чем за 1,5 в Пекине, но при этом не заморачиваться с визами, таможенниками».
На один из актуальных вопросов, в какой валюте будет идти расчет, собеседник заметил, что сами партнеры в рамках коммерческих контрактов определяют это условие. «В плане валютных операций ничего не поменялось. И российское, и казахстанское законодательства достаточно либеральны. Они позволяют оформлять сделки в любой валюте».
По словам собеседника, позиция российского бизнеса здесь однозначна: категорически за то, чтобы упрощение таможенных процедур происходило как можно более быстрыми темпами. Он выразил уверенность, что все три страны ТС придут к единым правилам игры.
Своим мнением поделился и Тимур Акбердин, эксперт казахстанского Союза таможенных декларантов: «Плюс Таможенного союза в том, что будет развиваться экспорт. Возможно, восстановят единый механизм, ведь вместе с кризисом встал вопрос, как сохранить независимость, как выжить экономическим системам. Китай, чтобы сделать это, переориентировал производство на внутренний рынок. Смысл в том, чтобы создать замкнутую экономику и снизить зависимость экономики от влияния внешней среды, как это было при Советском Союзе».
«Что не устраивает Казахстан в ТС? – продолжил Акбердин. – Например, большинство казахстанцев не смогут покупать подержанные иномарки. Нам предлагают покупать российские. Что ж, функцию, по сути, они выполняют... Хотя любой, кто поездил на старенькой «японке», на «жигу» не пересядет. Но главное не это, а то, что людей опять не спросили». Основная проблема, по его мнению, заключается, по сути, в отсутствии механизма обратной связи между правительствами и бизнесом.
Комментирует Сергей Ткачук, пресс-секретарь Комиссии Таможенного союза (Москва): «Действительно, информации было мало, особенно слабо освещался процесс создания ТС в Казахстане, в России и Белоруссии – лучше. Но теперь информации будет больше. Уже с июля 2010 года начнет действовать единая граница России и Белоруссии. В отношении отмены границы России и Казахстана – есть сильное стремление казахстанской стороны сделать то же и в те же сроки, хотя изначально отмена границ с Казахстаном предполагалась с июля 2011 года».
Ткачук признал, что сейчас у бизнес-сторон возникают технические сложности, но нужно понимать, что плюсы от формирования ТС многократно пересиливают сложности и несоответствия, которые возникают в данный момент. Государства ЕврАзЭС объединены вековыми кооперационными связями. Сейчас они вступают на инновационный путь развития, восстановления экономического пространства, и ТС является объективной необходимостью. «Иными словами интеграция – часть политики экономического развития, ориентированной на выход из сырьевой ловушки и переход на путь инновационной экономики, - подчеркнул представитель Комиссии ТС. - Эта политика предполагает активизацию сохранившегося научного производственного потенциала, составление и развитие производственных контуров изготовления высокотехнологической продукции».
По словам собеседника, суммарный интеграционный эффект от создания Таможенного союза России, Казахстана и Белоруссии к 2015 году составит около 400 миллиардов долларов. Это расчеты ученых Института народнохозяйственного прогнозирования РАН, подтвержденные экономистами и других стран СНГ. «Цифра озвучена без натяжек, - подчеркнул Сергей Ткачук. - Все выгоды мы измерить не можем. Но эта цифра обозначает, что каждое государство за счет интеграции получит по 15% прироста ВВП к 2015 году».
Поворот согдийских рек
Андрей Губенко, политический обозреватель (Казахстан) – специально для РИА Новости
Когда-то в Советском Союзе была сделана известная попытка поворота сибирских рек в Центральную Азию. Сейчас, четыре десятка лет спустя, страны этого засушливого региона задумали еще более амбициозный водный проект – только поворачивать на сей раз планируют не реки, а всю сложившуюся здесь систему водообеспечения.
Ташкент отныне – город не только хлебный, но и водный. Накануне центральноазиатского (а заодно – и астрономического) Нового года, который в Казахстане называют Наурыз, а в Узбекистане – Навруз, президенты этих стран Нурсултан Назарбаев и Ислам Каримов подписали совместное заявление, в котором потребовали от своих высокогорных соседей – Таджикистана и Киргизии – обязательного предварительного проведения международной экспертизы при строительстве новых гидрологических сооружений. На предмет соблюдения баланса: экологического – чтоб изменение режима рек не привело к природным катастрофам, и экономического – чтоб не ущемлять интересы друг друга. Ведь в долинах Казахстана, Узбекистана и Туркмении воду испокон веку используют для ирригации, тогда как в ущельях Таджикистана и Киргизии ее рассматривают, в основном, как энергоресурс, и это противоречие «между верхами и низами» нередко провоцирует конфликты – пока, правда, не имевшие международно-правовых последствий.
В частности, Астана обвиняет Бишкек в том, что интенсификация работы Токтогульской ГЭС в Киргизии привела к увеличению в 2,5 раза (с 1993 года) зимних пропусков воды из соответствующего водохранилища. А в результате – к ежегодным мартовским наводнениям ниже по течению и летним засухам в долине Сырдарьи в Казахстане. А возобновление строительства мощной Рогунской ГЭС (начатого еще в СССР, а затем замороженного) на реке Вахш в Таджикистане вызвало подозрение в экологической опасности этого проекта для Узбекистана.
До сих пор, однако, до создания в регионе официальных противоборствующих водных блоков дело не доходило. И вот – ташкентское заявление Каримова и Назарбаева, по сути, обозначающее, что отныне Узбекистан и Казахстан будут отстаивать свои позиции вместе. Сможет ли новый альянс изменить статус-кво, когда расположенные выше по течению «энергетики», пользуясь своим, естественно, более выгодным положением диктуют волю ограниченным в маневрах «ирригаторам»?
Многое, если не все, будет зависеть от позиции России. В 2007 году российский бизнес (компания «Русал») вынужден был уйти из проекта строительства Рогунской ГЭС. В странах региона, никак не могущих договориться между собой о сбалансированном использовании водных ресурсов, все громче стали раздаваться голоса о привлечении в качестве арбитров ООН, США, ЕС… Тем более, что английская речь здесь не в новинку: территория центральноазиатских стран с начала афганской кампании используется для транзита, учений и даже военных баз стран НАТО.
Не секрет, что нынешняя ташкентская декларация, по существу, – следствие активизировавшейся в последнее время политики Москвы. Россия начала с того, что приостановила выдачу ранее обещанного кредита в 1,7 миллиарда долларов Киргизии (как известно, в конце прошлого года руководство этой страны расширило присутствие стран НАТО на авиабазе «Ганси» близ Бишкека) для завершения строительства Камбаратинской ГЭС на реке Нарын – до проведения всех необходимых международных экспертиз. Конечно, Казахстан и Узбекистан в этой «гроссмейстерской игре» интересует исключительно решение водной проблемы в свою пользу, которое теперь стало реальным благодаря неожиданному вмешательству России. Но именно поэтому – в силу несопоставимости и в то же время гармоничности интересов – у новой центральноазиатской политики есть будущее. Вопрос в том, хватит ли России терпения, чтобы и в дальнейшем гибко вести геополитическую игру в этом регионе?
В античности этот край именовался Согдиана, персы называли его Туран, арабы – Маверранахр. В составе же Российской империи Средняя Азия чаще всего называлась Туркестан.
От упомянутого поворота сибирских рек – переброске части их стока в засушливые регионы Средней Азии, о чем говорили еще при Николае II и Сталине, но решились только на пленуме ЦК КПСС в 1968 году – остался на земле 450-километровый след в виде водного канала Иртыш – Караганда в Казахстане. Что останется от нынешнего «поворота согдийских рек»?
Не хотелось бы, чтобы это было лишь еще одно искусственное образование – Коксарайское водохранилище (построенное, к слову, тоже в Казахстане). Это гигантский контррегулятор с 45-километровой плотиной, возведенный на случай, если договориться о балансе водных интересов в Центральной Азии все же не удастся. И, кстати, торжественно открытый президентом Назарбаевым на следующий день после возвращения из Ташкента.
Внутренние проблемы казахстанского бизнеса
Risks Assessment Group (Группа оценки рисков)
Ситуация с казахстанским бизнесом напоминает сериал, где каждая серия начинается и заканчивается скандалом. При этом трудно разобраться, где злодей, а где жертва. Постоянно меняются герои. Чиновники, как в случае с БТА банком и Альянс банком, вдруг превращаются в банкиров. Бывшие банкиры наподобие Романа Солодченко заделываются блогерами. Те, кто успел сбежать, становятся оппозиционерами и обличителями власти. Те, кто не успел, обречены на роль ценного источника сбора показаний на тех, кто покинул родные пенаты или собирается это сделать в ближайшее время. Это дает возможность дополнительно укрепить негативный имидж бизнеса, который так активно создается нашими чиновниками с целью направить накопившейся «социальный пар» в сторону «зарвавшихся толстосумов». Кстати, аналитики слишком много внимания уделяли взаимоотношениям власти и бизнеса, которые сейчас напоминают отношения мачехи и падчерицы. При этом часто упускали из поля зрения «троянских коней» внутри самого казахстанского бизнес-сообщества, которое сейчас разделено и подавлено.
Наверное, можно согласиться с мнением одного казахстанского юриста о том, что многие казахстанские бизнесмены уже даже не рассчитывают передать свое дело потомкам, а мечтают хотя бы выйти из бизнеса, не попав на тюремные нары. И в этом есть вина самого бизнеса, который так долго варился в своем собственном соку, обслуживая больше власть и игнорируя общество, что когда наступил час икс, общество осталось равнодушным к началу нового передела собственности и призывам к справедливости и законности.
Более того, как оказалось, сам бизнес, особенно крупный, копировал манеру поведения у номенклатуры, пытаясь влезть в ее прокрустово ложе. В результате, свои бизнес-империи они выстраивали, как мини-государства авторитарного типа, где, как и в бюрократическом аппарате, безответственность была помножена на жадность. Поэтому, когда возникли серьезные проблемы у бизнеса, его представители либо сбежали, либо стали искать «козлов отпущения» в своей же среде, пытаясь апеллировать к обществу, которое в этой возне заняло роль стороннего наблюдателя. Исключение составило лишь дело Мухтара Джакишева и то у самой политизированной части казахстанского общества.
Существенная проблема заключалась в том, что казахстанский бизнес не позиционировал себя в качестве силы несущей ответственность за дальнейшее развитие общества и государства и продолжал выполнять роль «слуги» политической элиты. Минусом казахстанского бизнеса являлось и отсутствие единства в определении своих позиций в диалоге с властью и обществом. Данный диссонанс обусловлен как объективными, так и субъективными причинами.
Среди объективных причин необходимо выделить различные размеры бизнеса. Очевидно, что позиции, отстаиваемые крупными корпорациями, не совпадают с интересами средних и малых предприятий. Аффилированность многих бизнес - структур с разными уровнями бюрократии приводит к тому, что различные бизнесмены имеют разные возможности по отстаиванию своих интересов перед властными структурами.
Основным субъективным препятствием для установления единого видения проблем, стоящих перед бизнес - сообществом являлось стремление многих групп предпринимателей использовать ресурсы государственной машины для достижения преимуществ по сравнению с конкурентами. В результате, взаимозависимость бизнеса и бюрократии привела к тому, что предприниматели и чиновники стали выполнять несвойственные им функции. Задачи развития бизнеса отошли на второй план, снизилось качество менеджмента компаний. У топ-менеджеров компаний не было возможности беспристрастно оценивать ситуацию, формировать консолидированную точку зрения. Оценка перспектив развития того или иного рынка ставилась в зависимость от политической конъюнктуры.
Дополнительной проблемой является то, что рост рисков, связанных с переделом собственности, касается именно тесной привязки бизнеса к отдельным группам политической элиты. Ослабление какой-либо группы автоматические ударяет по перспективам бизнеса, чья конкурентоспособность зависит не столько от менеджерских способностей и рентабельности, а, сколько от конкурентоспособности игроков «крышующих» этот бизнес.
Конечно, все мы реалисты и понимаем, что всегда и везде бизнес тянется и будет тянуться к власти. Это свойственно природе любого бизнеса, который думает о своих перспективах. И данный «брачный союз» во многих странах породил таких «незаконнорожденных детей», как лоббизм и протекционизм. Кстати, кризис хорошо показал, к кому в первую очередь бежит бизнес, наломав дров. Конечно, к государству. Но особенность постсоветских политических систем, в том числе и Казахстана, заключается в том, что эти «дети» не находятся под контролем большого количества глаз, которые тщательно бдят за тем, чтобы «детишки» не шалили в ущерб всему обществу. Хотя в тех странах, которые мы рассматриваем в качестве конкурентоспособных, деловое сообщество давно уже осознало, что ему необходимо вносить вклад в развитие гражданского общества. Потому что таким образом оно создает сбалансированную общественно-государственную систему, при которой существует равновесие между властью, бизнесом и обществом. В таком случае, чиновники уже не смогут оказывать давление на бизнес, как сейчас. И именно сейчас, в такой переломный момент, предприниматели должны не только бороться за выживание, но и выступить инициаторами процесса переосмысления своей роли в жизни государства и общества. Модели взаимодействия бизнеса, власти и общества должны эволюционировать в направлении наиболее полного воплощения идеалов социального партнерства, под которым у нас ошибочно понимают усиленный процесс «дойки» предпринимательских структур. Но без обеспечения прозрачности работы государственных органов, бизнес рискует так и остаться «дойной коровой», которая к тому же, в трудное время, начинает искать «козлов отпущения» в своей же среде, что играет на руку самой власти.
Не так страшен лоббизм, как его малюют
Досым Сатпаев
В нижней палате парламента, снова заговорили о лоббизме. Не прямо, а косвенно. В частности, во время обсуждения законопроекта «О внесении изменений и дополнений в некоторые законодательные акты РК по вопросам нотариата», разработчиков этих поправок обвинили в лоббировании узкогрупповых интересов, так как они предлагают ввести единую более высокую ставку на нотариальные услуги по всей стране. Кстати, заявления подобного рода звучат довольно регулярно. Вот и в этом году, это уже не первый случай «депутатского негодования». Например, в январе, группа мажилисменов выразила возмущение уменьшением штрафов за сжигание попутного газа, и стало подозревать разработчиков редакции нового Налогового кодекса, вступившего в силу в январе 2009 года, в лоббировании интересов нефтедобывающих компаний. Одним словом, наш парламент напоминает пустой кувшин, который, как известно громче всех гремит, но не более того. И здесь хотелось бы задать нашим народным избранникам один простой вопрос: «Если вас так возмущает лоббирование чьих-либо интересов в стенах парламента, то почему вы не примите закон о регулировании лоббистской деятельности, разные вариации которого болтаются в ваших стенах аж с 1998 года?». И все ссылки на то, что тем самым мы якобы узаконим коррупцию, напоминают детский лепет, так как и без этого закона, коррупционеров у нас целый воз и маленькая тележка. Возникает странная ситуация, в лоббизме сейчас обвиняют кого угодно, а правовые рамки для этого явления устанавливать не хотят. Здесь явно попахивает политическим лицемерием и двойными стандартами. Хотя сколько было возможностей у депутатов разных парламентских созывов не словоблудием, а реальным делом нанести удар именно по теневым формам лоббистской деятельности, увеличив общественный контроль над этим процессом. Такой шанс был и в 2002 году, когда предпринималась еще одна попытка обсудить законопроект о регулировании лоббистской деятельности в парламенте. В 2004 году, на заседании Совета по правовой политике при Президенте РК снова заявили о том, что новая редакция закона о лоббизме скоро пойдет на рассмотрение депутатам. В рамках данного закона, хотели ввести разрешительный порядок лоббирования законодательных актов. Хотя лоббистами не считались государственные служащие, что явно противоречило казахстанским реалиям, где лоббизм традиционно был сосредоточен именно там, где идет активное перераспределение ресурсов, то есть в исполнительных структурах власти. И сейчас, кроме правительства, нацкомпаний и областных акиматов, он успешно перекочевал в ФНБ «Самрук-Казына». Еще одна возможность, ввести правовое регулирование лоббистской деятельности была в 2006 году. Кстати, в этом проекте закона, говорилось не только о необходимости создания реестра лоббистов в рамках Министерства юстиции, но и по поводу обязательного указания государственных органов и депутатов с которыми лоббисты взаимодействовали в процессе разработки того или иного закона. Но, как обычно, депутаты снова все спустили на тормоза. Или может быть, это дело рук лоббистов непринятия данного закона из числа традиционных участников «теневого лоббизма», которые предпочитают свои излюбленные игры «под ковром», как говорится, без лишних свидетелей?
Вообще, уникальность законопроекта о регулировании лоббистской деятельности, заключается в том, что он единственный, который депутаты не спешат принять, даже после того, как о необходимости регламентации лоббистской деятельности не так давно заявил глава государства. Конечно, противники данного закона, любят ссылаться на многие страны, где такого закона нет, а лоббизм вообще поставлен на один уровень с коррупцией, будь то Германия, Франция или Италия. Но там такой закон и не нужен, так как в этих странах существует довольная сильная оппозиция, активное гражданское общество, вездесущие СМИ, которые делают процесс принятия любых решений более прозрачным. Еще одним важным отличием является то, что страны Западной Европы, имели более четкую и структурированную партийную системы, чем в США, где двухпартийная система даже не была закреплена в Конституции, а традиционное отсутствие партийной дисциплины создавало почву для появления различных внутри- и межпартийных группировок. Исторические политические парламентские партии Европы играли более активную и постоянную роль политических субъектов в политической жизни, чем партии США, которые заявляли о себе лишь только в период избирательных кампаний и функционировали в дуалистической президентской республике. Все это способствовало тому, что европейские лобби предпочитали действовать через политико- партийные каналы, часто сращиваясь с партиями и бюрократическими группировками, что привело к росту корпоративных тенденций. Что касается США, где закон регулирующий лоббистскую деятельность существует с конца 40-х годов XX века, то уже в первой поправке к Конституции страны, которая давала гражданам право обращаться к правительству с петициями со своими жалобами, были заложены корни лоббизма. Также большую роль в активизации деятельности многочисленных лоббистских организаций играла структура самого американского общества, где давно царили сильные традиции самоуправления не только на уровне штатов, но и отдельных поселений, что, в свою очередь, приводило к появлению множества частных и корпоративных интересов требующих своего оформления и общественного признания. Некоторые из этих интересов впоследствии институционализировались в виде различных ассоциаций, заинтересованных групп и неправительственных организаций, которые многие политологи рассматривают в качестве одного из главных стабилизирующих факторов. Кстати, в Казахстане, именно слабость партийной системы привела к тому, что группы давления часто имеют гораздо больше влияния на процесс принятия политических решений, чем наши эрзац-партии. И это представляет серьезную угрозу для национальной безопасности страны, так как доступ к «ушам» имеют только отдельные элитные группы.
Так что в попытках ссылаться на мировой опыт, нашим политикам и депутатам не стоит сравнивать божий дар с яичницей, пытаясь увидеть в лоббизме только зло, так как в современно мире лоббизм давно уже совершил эволюцию от коррупции к информации. Как показывает практика, именно лоббизм является наиболее распространенной и оптимальной формой интеракции между различными институтами гражданского общества и структурами государственной власти. Ведь в отличие от политических партий, группы давления являются более удобным механизмом для представления и отстаивания местных, узких интересов небольшой социальной группы. Но в Казахстане, социальные группы интересов здесь не могут быть группами давления, в то время как существующие группы давления не выражают социальные интересы. Для нас, характерна развитость, выражаясь языком системного анализа, «входов изнутри», когда на процесс принятия политических решений существенное влияние оказывают внутриэлитные группы, которые и борьбу с коррупцией часто используют как инструмент подавления своих противников. Поэтому принятие данного закона принесет больше плюсов, чем минусов. Во-первых, де-факто лоббизм в Казахстане есть. Теперь это нужно признать де-юре. К тому же, плохой закон о лоббизме, в любом случае лучше, чем его отсутствие. Во-вторых, это даст толчок к созданию передаточного звена между государством и обществом в виде заинтересованных, дифференцированных групп из сферы гражданских инициатив. В-третьих, увеличится число косвенных политических субъектов, которые могут создать альтернативные каналы информации для власти. В-четвертых, будет частично преодолено неравенство в возможности представлять и отстаивать свои интересы, которое существует между социальными интересами, с одной стороны, и узкогрупповыми, партикулярными интересами ФПГ и государственно-бюрократических звеньев с другой. Конечно, данный закон не стоит рассматривать в качестве панацеи от неформального давления на институты публичной власти, создающей благоприятную почву для развития коррупционных явлений. Данный закон не более чем инструмент, эффективность которого пропорционально открытости политической системы, которая сейчас под вопросом. Но легализация лоббизма является необходимой мерой в рамках борьбы с коррупцией, ибо как говорил американский лоббист Дж.Монохэн: «...лобби можно сравнить с дыханием. Оно необходимо, хотя воздух бывает чистым или отравленным».
«Всадники» и «лошади» Таможенного союза
Risks Assessment Group (Группа оценки рисков)
Если председательствование в ОБСЕ больше имеет для Казахстана имиджевую окраску с неясными результатами, то создание Таможенного союза может привести к серьезным последствиям для развития страны, и не только в экономической сфере. Здесь стоит согласиться с мнением доктора экономических наук Рахманом Алшановым, который считает, что российская сторона извлекает из интеграции значительно больше выгод, чем казахстанская. И это обусловлено исторически сложившимся более высоким уровнем диверсификации российской экономики. Кстати, по его данным, в прошлом году самое большое отрицательное сальдо во внешней торговле у Казахстана образовалось именно с Россией. Директор сводного департамента анализа и регулирования внешнеэкономической деятельности Минэкономразвития РФ Алексей Лихачев также не скрывает того, Россия, вступая в Таможенный союз, планирует сохранить высокий уровень защиты своих производителей.
Конечно, в течение этого года, уже было сломано немало копий по поводу экономических выгод и потерь республики от создания единого таможенного пространства. Оптимисты говорят, что «фрукты» снимут все его участники. Пессимисты подозревают, что в выигрыше останется только Россия с ее более мощным экономическим потенциалом и агрессивными бизнес структурами. Оптимисты ждут триумфального вхождения казахстанских компаний на российский и белорусский рынок. Пессимисты считают, что их там никто не ждет. Оптимисты утверждают, что многие российские и белорусские товары подешевеют. Зато пессимисты уже закупают французские вина, прибалтийские шпроты или китайские носки, опасаясь резкого роста цен на другие импортные товары. По крайней мере, цены на поддержанные иномарки, которые популярны у многих казахстанцев, по мнению официальных структур Казахстана, могут подняться. Но это касается и многих других импортных товаров, не произведенных на территории Таможенного союза, в том числе и очень демократичных в ценовом плане товаров «made in China».
Понятно, что для Казахстана, это больше экономический проект. О чем и заявляется с высоких трибун. Поэтому и звучат, в основном, цифры о появлении общего рынка с 170 миллионным населением и о новых возможностях для казахстанского бизнеса. При этом забывается, что из 170 миллионов 140 миллионов это россияне, чьи потребительские ниши уже поделили крупные российские компании, не жаждущие видеть у себя белорусских и казахстанских бизнесменов. Также говорится о том, что в течение пяти лет союз обеспечит рост ВВП Казахстана, России и Беларуси на 15%, а суммарный интеграционный эффект от создания Таможенного союза к 2015 году составит около $400 млрд. долларов. И как венец интеграционного соития к 1 января 2012 года должно родиться Единое экономическое пространство (ЕЭП). При этом практически все эксперты признают, что эффект от создания Таможенного союза буден виден только через два-три года.
При этом делать чрезмерный акцент только на экономических рисках создания союза без учета возможных социально-политических последствий для Казахстана является ошибочным подходом. И если руководство страны хочет, чтобы Таможенный союз, пускай в долгосрочной перспективе, принес выгоды страны, стоит более внимательно присматриваться к своим партнерам по этому проекту, чтобы наши конечные цели не стали противоречить друг другу.
Ведь если посмотреть на внутреннюю структуру и распределение влияния во многих региональных объединениях, то можно увидеть, что при декларируемом равенстве, в любом союзе, выражаясь словами Бисмарка, есть свои всадники и лошади. Лично я не верю в альтруизм международных проектов, где масло равными слоями будет намазываться на равные куски хлеба для всех его участников. Даже в рамках Европейского союза, особенно в условиях кризиса, национальный эгоизм государств, привел к росту торгового протекционизма. Но что говорит о постсоветских государствах, которые еще не переболели свой «парад суверенитетов», как в экономике, так и в политике. Ссылка на советский народно-хозяйственный комплекс, объединявший когда-то советские республики вряд ли уместен, так как центр все-таки находился в Москве. И если посмотреть на тот же Европейский союз, то там явно видны политические и экономические тяжеловесы в лице Франции и Германии. В Союзе стран Латинской Америки, который также должен появиться в 2010 год, за место лидера будет конкурировать Бразилия и Венесуэла. В АСЕАН, первую скрипку давно уже играет Китай. Что касается Таможенного союза, то вопрос о лидерстве здесь, рано или поздно, встанет, так как для той же России, это не просто экономический, но и геополитический проект. По поводу истинных мотивов Минска судить сложно, учитывая то, что Лукашенко довольно часто делал противоречивые заявления о Таможенном союзе, либо ставя под сомнение выгоды для Беларуси, либо поддерживая данное объединение. Кстати, именно такая неопределенность в суждениях батьки, а также прецеденты склок и трений с Россией делает Беларусь ненадежным и недолговечным участником это таможенной телеги, куда впряглись, русский медведь, казахский барс и белорусский зубр.
Хотя, в той же Москве хорошо понимают, что посткризисный мир будет многополярным. И речь идет не о БРИК, а о конкуренции региональных объединений, в центре которых находятся один или два центра притяжения. Из всех постсоветских региональных структур у России есть только две более или менее работающие организации. Это ОДКБ и ЕвразЭС. Но у ОДКБ существует довольно серьезный конкурент в лице ШОС, где движущей силой является Китай. Что касается ЕвразЭС, то основной состав его участников представляют страны Центральной Азии, которые в экономической сфере все больше попадают в сферу влияния Пекина, а не Москвы. Именно Китай и его активное проникновение в Центральную Азию, Россию сейчас беспокоит больше, чем американские военные базы. Начиная от кредитного дождя и заканчивая газовыми контрактами. Ведь значительные объемы центрально-азиатского газа Китай уже перетянул на себя. В частности, правительства Узбекистана и Китая договорились об экспорте в КНР до 10 млрд. кубометров узбекского газа в год после ввода в строй второй ветки газовой магистрали Туркменистан-Узбекистан-Казахстан-Китай в 2011 году. Туркменистан собирается ежегодно экспортировать в Китай около 30 млрд. кубометров с возможностью увеличения объемов экспорта еще на 10 млрд. кубометров. В глаза бросается и то, что на 22-м пленарном заседании Совета иностранных инвесторов, президент озвучил список крупнейших промышленных объектов, где три объекта уже реализуются с участием Китая. И, судя по объему инвестиций и активности в разных сферах, именно Казахстан является региональным приоритетом для Китая в экономической сфере. Можно предположить, что по мере увеличения экономического влияния китайских компаний в Казахстане, в стране появиться явное прокитайское лобби из числа местной политической и бизнес элиты. А это уже явно политическое поражение России, которая имеет свои виды на регион.
В этой связи, создание Таможенного союза позволит решить несколько проблем сразу. Во-первых, позволит России создать определенные ограничители для экономической активности со стороны Китая, тем более, если в Таможенный союз войдут Кыргызстан и Таджикистан. Во-вторых, увеличение присутствия российского бизнеса в Казахстане автоматически трансформируется и в рост определенного политического влияния России внутри страны. В частности, не исключена интеграция российского и казахстанского олигархических капиталов. Что, кстати, не мешает появлению и серьезных конфликтов между российскими и казахстанскими бизнес структурами, так как, по мнению, некоторых экспертов, Россия во многом будет определять нашу таможенную политику. А это реальная угроза для Казахстана быть втянутым, в том числе, и в российские торговые войны. Кстати, побочным последствием такого сценария могут быть рейдерские захваты собственности, в чем российские бизнес структуры уже давно набили руку. В этом случае, не исключены и конфликты с крупными иностранными компаниями, работающими в Казахстане в добывающей сфере. Со временем, как и в случае с прокитайским лобби, в Казахстане явно сформируется российская группа давления, тем более что в нашей элите немало выпускников российских вузов.
Еще более неясными являются социальные последствия для Казахстана при создании Таможенного союза. Следует учитывать, что за основу формирования общего тарифного плана были взяты 92% российских пошлин. В результате изменению подверглось около 30% таможенных пошлин Казахстана, что грозит удорожанию многих товаров на внутреннем рынке Казахстана. Взять хотя бы продовольствие. Конечно, существенную часть казахстанского рынка уже заняла российская продукция. Но по итогам 2008 года товарооборот между Китаем и Казахстаном составил $15,9 млрд. долларов. При этом порядка 34% китайского импорта в нашу республику приходило как раз на продовольствие, которое явно поднимется в цене. Кроме этого, от 5 до 20% поднимутся таможенные пошлины на все виды медикаментов и лекарственных средств.
Интересно, как этот рост цен скажется на антиинфляционной политике нашего правительства, ведь здесь возникает реальная угроза дискредитации всех тех социальных обязательств, которые уже были озвучены в этом году? Не секрет, что естественный рост цен на одни товары, будут иметь традиционный спекулятивный рост на другие товары, опять же под прикрытием создания Таможенного союза. На этом фоне, мало того, что обещанное повышение зарплаты бюджетникам на 25%, по сути, является запоздалой компенсацией за проведенную девальвацию тенге, так ее еще многие и не почувствуют. И вряд ли такое положение вещей будет способствовать снижению роста социальной напряженности в стране. Дополнительной уголек в огонь может подкинуть и новый рост безработицы в стране в связи с тем, что многие казахстанские предприятия просто не смогут конкурировать с российскими и белорусскими бизнес структурами. Как отмечают специалисты, большинство казахстанских компаний, работающих с импортом, теперь будут вынуждены либо поднимать цены, либо снижать прибыльность бизнеса, так как около двух третей импорта идет в нашу страну не из России и Беларуси. Из-за создавшейся конкуренции произойдет вытеснение отечественных производителей с казахстанского экономического пространства, что увеличит давление на рынок труда.
В целом получается, что Таможенный союз напоминает новый самолет. Пока на нем не полетаешь, не поймешь, будет ли он держаться в воздухе, или упадет на землю. Но для Казахстана крайне важно сидеть не в кресле пассажира, а у штурвала или, по крайней мере, в пилотской кабине.
«Минное поле» казахстанской политики
Интервью Досыма Сатпаева газете «Голос Республики»
В последнее время все чаще приходится слышать, что Казахстан стоит на пороге больших перемен. За это предположение - ситуация в обществе, накалившаяся в связи с последними государственными «акциями» устрашения. И хотя говорить о революционной ситуации в классическом ее понимании нет оснований, но, похоже, верхи уже не могут править по-старому. В связи с чем возникает непраздный вопрос - а что же дальше? Куда движется наша страна?
ПЕРВЫЙ БЛОК
Начнем с простого вопроса, можно ли утверждать, что кризис у нас не только экономический, но и политический? Если да, то в чем его суть и как кризис проявляется на поверхности?
Думаю, что этот вопрос не так прост, как кажется. Поэтому без определенных теоретических отступлений здесь никак не обойтись. Например, этимология слова «политический кризис» обозначает глубокое расстройство политической системы, которое выражается в нарушение ее нормального функционирования. Но возникает вопрос: «А существует ли в Казахстане вообще эффективная политическая система?». Если исходить из того, что эффективность любой политической системы определяется наличием так называемых базовых институтов, которые обеспечивают социальное воспроизводство и процесс социализации, то есть включения людей в политику, то в Казахстане таких институтов нет. Назовите мне хоть один такой базовый институт, кроме президентской власти? Вряд ли. Ведь то, что у нас называют политическими институтами, таковыми не являются, так как основная проблема заключается в «опережающей институционализации», которая характерна для большинства постсоветских государств. В чем она выражается? Практически все политические и социальные институты в Казахстане существуют не как институты, а как учреждения. То есть, система институтов не совпадает с системой учреждений. Получается, что формально мы имеем тот же парламент, но не имеем подлинно представительную власть или же мы имеем партии, но отнюдь не партийную систему. Как я уже отмечал выше, единственный институт, который за эти годы укрепил свою власть, это президентская власть. То есть политическая система страны держится только на одной ножке в лице действующего президента и вертикаль власти приспособлена только к линейным решениям. Но так не может продолжаться вечно. Позиции постоянного «арбитра» начинают слабеть. Тем более что другими подпорками системы являются элитные группировки, которые сгрудились вокруг этого основного центра принятия решений. Но, ставя во главу угла лишь свои партикулярные интересы, эти группировки играют антисоциальный, антисистемный и, как мы уже видим, даже антипрезидентский характер, прикрываясь уже упомянутыми учреждениями. Более того, они даже пытаются заменить собой эти самые учреждения. Что кстати хорошо сейчас видно в так называемой антикоррупционной борьбе, которая ничем не отличается от межэлитных разборок. Отсюда превалирование узких групповых интересов над государственными задачами. Добавьте к этому, «синдром временщика» в государственных структурах. Высокий уровень коррупции и сокращение «социальных лифтов» для вхождения в элиту. Не стоит забывать и об эффекте отложенной социализации, которая ведет к низкому уровню политической и правовой культуры у населения. Таким образом, получается, что политическая система Казахстана лишь карточный домик, который скреплен двумя скрепками. Первая – это ненадежный баланс внутриэлитных сил, как некая гарантия политической стабильности. А вторая скрепка – это коррупция, которая давно уже стала корневой моделью социального поведения для многих игроков, которых, кстати, легче контролировать после того, как все «замарались». Единственным выходом из тупика могла бы быть абдикация, то есть политическая реформа сверху, так как снизу, в условиях Казахстана, ее тяжело будет провести. Но реформа сверху требует политической воли и сторонников внутри элиты, ведь речь идет о полной системной перезагрузке для того, чтобы модернизировать и укрепить три основных фундамента стабильности власти: высокопрофессиональный бюрократический аппарат (вместо олигархического корпоративизма); преданные интересам государства силовые структуры (вместо коррумпированных генералов); средний класс (вместо «новых богатых» и «новых бедных»). И здесь мы столкнемся с ключевым внутриэлитным противоречием мобилизационной модели, о которой, в частности, упоминала российский политолог Оксана Гаман-Голутвина. То есть речь идет о противостоянии верховной власти как инициатора модернизации и правящего слоя, как инструмента модернизации. Получается, что если бы президент и захотел проводить политические реформы, у него не оказалось бы в руках ни одного эффективного инструмента, более того, он, возможно, столкнулся бы и с явным саботажем со стороны тех, кто заинтересован в сохранении status-quo. Хотя, мы, скорее всего, уже упустили политическое время. И то, что сейчас наблюдаем, является объективным процессом, так как система, централизовавшись, теперь не может децентрализоваться сама. При таких условиях, угроза политическая кризиса возрастает в несколько раз, так как в стране отсутствуют амортизационные подушки в лице сильных политических институтов, которые могли бы обеспечить ту же самую преемственность власти.
Есть ли связь между экономическими и политическими проблемами, которые сегодня испытывает Казахстан? И что первично в данном случае – экономика или политика?
В Казахстане всегда была первична политика, а точнее доступ к распределению ресурсов. Именно этот доступ сформировал неконкурентоспособную экономическую систему, где бал правили особо приближенные к власти ФПГ. И те проблемы, которые мы сейчас имеем в экономической сфере были заложены внутри политической системы Казахстана, просто кризис сдернул одеяло и показал ее малопривлекательную наготу. Ведь власть и бизнес всегда стремились использовать друг друга для достижения собственных интересов. Бизнес стремился использовать ресурсы государственных структур для подавления конкурентов, властные игроки использовали ресурсы корпораций для упрочнения собственных позиций в политической элите. При этом изначально подразумевалось зависимое положение бизнеса, его аффилированность с определенными внутриэлитными группами. Те, кто демонстрировал самостоятельность, теряли многое, в том числе и свободу. Я уже не раз отмечал, что при таких условиях, в Казахстане владение крупными состояниями не гарантирует их обладателям ни личной независимости от власти, ни независимости от неё при ведении своего бизнеса. Крупный частный бизнес работает по форме так, как будто получил свои активы в распоряжение, а не в полную собственность. Государство определяет, будут или не будут осуществлены все без исключения крупные коммерческие сделки, будут или не будут заключены крупные коммерческие контракты, будут или не будут привлечены крупные частные и государственные инвестиции и т.п. В таком построении взаимоотношений нет ничего особенного, так строятся взаимоотношения между бизнесом и властью во многих азиатских странах – Корее, Японии, Сингапуре, везде, где власть занимает главенствующую роль. Но в Казахстане к этому еще надо добавить высокий уровень коррупции, который изначально подрывает любую конкурентоспособность.
Провалы в госуправлении, особенно экономикой и социальным развитием очевидны. Есть ли шансы изменить ситуацию к лучшему в рамках нынешней политической системы? Например, поменяв правительство и премьер-министра или переформатировав «Самрук-Казыну»?
Если в организме раковая опухоль, есть ли смысл лечить его ампутацией пальцев? Ведь мы говорим о системной проблеме неэффективного государственного управления, где любое учреждение или чиновник является лишь его частью. Можно проводить постоянные кадровые рокировки в правительстве, создавать и расформировать холдинги, но воспроизводиться будет та же самая модель поведения, в которой акцент делается не на результат, а на максимизацию расходов, который выставляется как положительный результат. Хотя, например, в том же Сингапуре, уровень заработной платы руководящего состава министерств и государственных менеджеров напрямую зависит от достигнутых экономических успехов на своем участке работы.
В свое время президент громко объявил о проведении административной реформы, и даже было несколько сообщений, что она идет. Вы ее видите?
Формально, главной целью «административной реформы» является повышение эффективности бюрократического аппарата. Но возникают два закономерных вопроса: 1. «По каким критериям будут определять эффективность всего бюрократического аппарата в Казахстане?». 2. «Кто будет этим заниматься?». Ответа на эти вопросы нет, так как эти критерии напрямую связаны с вопросами политического реформирования, когда появляется реальный контроль со стороны общества за деятельностью всех структур власти. В том же бизнесе все намного легче, так как здесь эффективность и конкурентоспособность определяется понятием «коммерческой прибыли». Вполне возможно по отношению к государственным органам власти речь идет о «социальной прибыли», то есть о росте доверия населения к власти в целом. Тот же «отец сингапурского чуда» Ли Куан Ю, одном из своих интервью как-то отметил, что самое главное в административной реформе иметь чистую центральную власть. Если люди наверху не являются образцом и примером моральных стандартов, которые они постепенно внедряют на более низкие уровни власти, сделать что-либо очень трудно. Следовательно, одно из главных условий успеха данной реформы в Казахстане отсутствует. Ведь административную реформу доверили проводить тем же людям, которые участвовали в выстраивании существующей системы государственного управления.
Как Вы думаете, пойдет президент на смену правительства, как это прогнозируют некоторые эксперты, называя чуть ли не ближайшие дни – после дня рождения Назарбаева? Кого вы видите премьером после Масимова – называют как Шукеева, так и Ахметова (второго вице-премьера)?
Временной карт-бланш Карима Масимова на посту премьер-министра заканчивается. Аресты и коррупционные отставки членов правительства, задержания руководителей национальных компаний, провалы большинства антикризисных программ аккуратно фиксируются теми, кто давно уже жаждет получить премьерский пост. Ведь в условиях кризиса, именно в руках правительства и ФНБ «Самрук-Казына» сконцентрированы значительные ресурсы, за которые схватка только усиливается. Кстати, удары по премьеру уже наносятся, взять хотя бы ситуация вокруг бизнеса его отца или скандал внутри Агентства по статистике. Но все это тактические вопросы. Уйдет ли Масимов или придет Шукеев, большого значения для системы это не имеет. Ну, изменится незначительно внутриэлитный баланс сил, а дальше что? Кстати, возможно, что на этот пост метит и Ахметжан Есимов, судя по его публичному наезду на правительство.
ВТОРОЙ БЛОК
В стране идет кампания по борьбе с коррупцией, но почему-то в серьезность намерений президента и его окружения никто не верит. Почему? Какую цель преследует Астана, громко сажая министров, акимов и прочих чиновников?
Особенность ситуации заключается в том, что у нас борьба с коррупцией для разных участников имеет совсем разные цели, но отнюдь не саму борьбу с коррупцией. Для президента антикоррупционная борьба в Казахстане является лишь дополнительным инструментом поддержания внутриэлитного баланса сил. Для самих околопрезидентских группировок это хорошая возможность расчистить площадку для себя. Для того же «Нур Отан» - возможность провести шумную PR-акцию.
Последние аресты вызвали в обществе негодование. Возмущены даже те, кто раньше безоговорочно поддерживал Ак орду. Неужели Назарбаев этого не понимает? Или это делает не Назарбаев?
Многое зависит о тех, кто чаще и ближе находится к «уху» президента, формируя список потенциальных «сидельников». Но окончательные решения по крупным фигурам принимает сам глава государства, который не изобрел ничего нового, а лишь применил старый и добрый механизм «контролируемой напряженности», которым, например, виртуозно владел Сталин. Через чистку элиты поддерживать ее лояльность. Хотя возникает обратный эффект, ведь бюрократический аппарат сейчас находится в состоянии сильного напряжения и фрустрации, так как для него непонятно, почему поменялись правила игры. Если раньше абсолютная политическая лояльность к власти была индульгенцией от прочих грехов, то сейчас это уже не действует. В результате бюрократический аппарат начинает терять доверие к верховной власти. Речь идет об углублении разрыва между политическими и административными служащими, между руководством страны, средними и низовыми уровнями исполнительной власти в условиях доминирования отдельных групп влияния, которые из каждого могут сделать «козла отпущения». Результатом этой деформации вертикали может быть скрытый или явным саботаж в реализации принятых государственных программ, что еще больше снижает КПД политической системы.
Согласны ли Вы с тем, что кампания по борьбе с коррупцией используется некими силами в элите, чтобы решить свои, т.н. шкурные интересы? Например, аресты Джакишева, Туржанова, Искакова или история с национализацией банков, которые теперь на грани консервации… Если да, то что это за силы и какую конечную цель они преследуют?
Думаю, что нет смысла ставить все эти дела под одну гребенку. В каждом из них были свои мотивы и заинтересованные лица. Арест того же Туржанова нельзя ставить на одну плоскость с делом Джакишева или Искакова. Что касается тех сил, которые использую антикоррупционную борьбу в своих целях, то их довольно много. Нет смысла все сводить только к «мистеру Зло» в лице группы Масимов-Кулибаев. Свои дивиденды от этого получают и правоохранительные структуры, которые обладают сейчас широкими полномочиями, и партия «Нур Отан», и внутриэлитные группы, которые метят на освободившиеся места. Одним словом, как в английском детективе, в круг подозреваемых входят все «члены семьи», которые оказались на месте преступления.
Ваша оценка ситуации по «Казатомпрому»?
(По итогам нашего расследования можно выдвинуть три версии ареста топ-менеджеров урановой компании: 1. Джакишева убрали в интересах группы, которая хочет прибрать к рукам эту отрасль (косвенным подтверждением этой версии может служить «прослушка» с голосами Ни, Кима и т.п. по «Казатомпрому»), 2. Джакишева убрали, чтобы не мешал передать урановые активы России (подтверждением этой версии может служить неожиданно быстрое создание атомного СП с контрольным пакетом у россиян, а также информация из окружения самого Джакишева о том, что он выступал против того, чтобы отдать контроль России, он строил самостоятельную компанию – мирового лидера), 3. Джакишев пострадал из-за Аблязова (косвенным подтверждением этой версии служит факт того, что Джакишев действительно поручился за Аблязова перед президентом, когда тот сидел в тюрьме, и приложил все силы, чтобы его оттуда вытащить).
Какая версия, на ваш взгляд, более близка к действительности?
В одном из интервью вашей газете я уже отмечал, что Джакишев мог пасть жертвой нового передела влияния в атомной сфере Казахстана, и дело Аблязова лишь ускорило этот процесс. Что касается российского следа в этом деле, то сейчас говорят и о родственных связях Школьника с одним из руководителей российской атомной компании. Но здесь преувеличивается роль влияния России на процесс принятия политических решений в Казахстане, особенно если речь идет о кадровых вопросах. С таким же успехом Россия могла бы менять руководителей многих наших национальных компаний, которые также конкурируют с российским бизнесом. Конечно, скандал вокруг Джакишева сильно напугал многих иностранных инвесторов, чем может воспользоваться Россия, которая не скрывает своих атомных амбиций. Но основные «скелеты», по моему мнению, надо искать в казахстанских шкафах, а не в российских.
ТРЕТИЙ БЛОК
Нет ли у вас ощущения, что за очевидным обострением межклановой борьбы стоит не просто столкновение интересов отдельных групп влияния, но и идеологический спор о том, в каком направлении двигаться, после того как Назарбаев уйдет?
Такие ощущения есть. Как верно отмечают некоторые мои коллеги, действующие группы влияния не интересует даже преемственность президентского курса, а лишь вопрос их вертикальной и горизонтальной трансформации в случае ухода главы государства. Под первой понимается влияние на нового президента, а под второй - передел собственности. Вполне возможно, что для реализации этих задач уже реализуется сценарий с «зачисткой» в околопрезидентском окружении.
Насколько возможна консолидация элиты после того, как Назарбаев уйдет, или мы обречены на многолетние столкновения по украинскому варианту? И сможет ли Назарбаев передать власть по наследству или он способен только назвать своего преемника, а уж доказывать свое право на власть тому придется в острой борьбе с конкурентами?
Для Казахстана возможны все сценарии. И большинство из них, к сожалению, негативные. Хотя некоторые провластные идеологи сейчас любят говорить о том, что надо думать не о преемнике, а о преемственности президентского курса. Но здесь они кривят против истины, так как преемственность любого курса в любом случае осуществляют дееспособные политические институты, которых, как я уже отмечал выше, у нас нет. Также непонятно, кого они имеют в виду под понятием «коллективный преемник»: всю элиты, партию «Нур Отан», Ассамблею народов Казахстана и т.д. Одним словом пустая словесная эквилибристика вместо того, чтобы предложить реальный механизм перехода от стабильности, опирающейся на личность, к стабильности, основанной на эффективных политических институтах. А это невозможно сделать без политической реформы. В противном случае, страна окажется в руках дерущихся группировок. Здесь, кстати можно согласиться с тем, что неэффективная власть и слабая оппозиция рано или поздно приведет к тому, что власть можете перехватить третья сила и не факт, что это будет лучшим вариантов для развития политической системы страны.
Раздрай охватил не только элиту, но и контрэлиту. В частности демократическая оппозиция в ответ на призывы ДПК «Азат» начала объединяться, но без «Азата». Почему так происходит и что стоит за воссозданием ЗСК?
Создание ЗСК имело больше показательный характер, чем практический. При этом возникает ощущение, что эта политическая инициатива была направлена больше не на власть, где уже привыкли к постоянным объединениям и размежеваниям оппозиционных сил, а в сторону своих коллег по оппозиционному лагерю. Партии «Азат» действительно предлагала более жесткий вариант объединения в виде создания единой демократической партии на период экономического кризиса. Интересно отметить, что на собрание оппозиционных сил Казахстана в апреле текущего года эта идея уже обсуждалась, в том числе, с участием ОСДП, КПК и «Алга». И, судя по всему, последних не устроила схема такого объединения под партийной крышей «Азат», что снова возвращает оппозицию к «разбитому корыту» взаимного недоверия. Хотя если «Азат» все-таки войдет в блок, сразу возникает вопрос: «А что дальше?». Если речь о гипотетическом проведении досрочных парламентских выборов, то в любом случае это заставит разбежаться их по своим партийным квартирам. К тому же, еще в феврале, «Азат» отозвал своих представителей из избиркомов в связи с принятием поправок в закон «О выборах» и собрался бойкотировать любые выборы. ОСДП вроде бы поддержала эту идею, но в этот раз Туякбай уточнил, что каждая политическая партия будет самостоятельно определять свое решение об участии или неучастии в выборах. Если же, появление нового блока является просто очередной попыткой занять место главных игроков на оппозиционном поле, то это лишь ослабит саму оппозицию, что уже привело к появлению новых общественных движений и лидеров не связанных с оппозицией.
Если политики в стране, которые способны объединить вокруг себя если не всех, то большую часть элиты? А если нет, то могут ли они появиться в ближайшее время?
Из действующих политиков я таких пока не вижу. Они слишком увлекаются собственным самолюбованием в политическом зеркале. Но всему свое время. В Казахстане, рано или поздно, появится как новые политические силы, так и новые политики. Это произойдет, говоря языком синергетики, в точке бифуркации, когда в системе наступит серьезный перелом в связи с уходом действующего президента. Тогда мы еще с вами удивимся появлению новых политических карликов и великанов.
Как вы думаете, решится ли президента на досрочный роспуск парламента и внеочередные выборы в условиях, когда двухпартийная система не получается? Или в качестве спарринг-партнера «Нур Отана» будет выбрана какая-нибудь марионеточная организация?
С точки зрения техники, ничего сложного здесь нет. Но окончательного политического решения еще не принято. Хотя эксперты действительно давно уже рассуждают о том, какого спарринг-партнера представят для партии «Нур Отан» и из какой «глины» его будут лепить: «умеренно-оппозиционной» или по аналогу партии «Асар»? Понятно, что с политтехнологической точки зрения, легче сделать ставку на более предсказуемый «Ак Жол» и «Адилет». С другой стороны, пример партии «Асар» показал, что можно создать очередной политической проект практические с нуля. Но на это потребуется больше времени и финансовых средств. При этом опыт партии «Асар», в свое время, выявил две серьезные проблемы, которые могут возникнуть у любой политической силы, стремящейся на место второй пропрезидентской партии. Речь идет о синдроме «конъюнктурной дезориентации», когда политическая и бизнес-элита будет находиться в состоянии неопределенности по поводу того, на кого все-таки сделать ставку. Плюс к этому, возникает вопрос о том, какую идеологическую нишу займет новая партия, учитывая то, что «Нур Отан», как слон в посудной лавке, занял все свободное пространства, решив объять необъятное, покрыв собой все электоральные группы. По логике вещей, спарринг-партнер «Нур Отана» может сделать ставку на две политические ниши: национал-патриотическую, которую сейчас усиленно пытаются занять ОСДП и «Азат», а также, в условиях ухудшающейся социально-экономической обстановки, левоцентристскую, где до сих пор присутствует слабеющая КПК. Но если сводить политический анализ только к обсуждению того, какая партия попадет в парламент, а какая нет, следуя в фарватере принятых политических решений, то это будет напоминать бессмысленный спор средневековых схоластов по поводу того, сколько ангелов может поместиться на кончике иглы. По сути, не столь важно будет ли в Казахстане двух или многопартийная система, 7% или 3% избирательный порог. Гораздо более важным является понять, приведут ли парламентские выборы к изменению и модернизации действующей политической системы или нет.
Насколько велика вероятность того, что осенью или может чуть позже, низы также не захотят жить по старому и в стране сформируется революционная ситуация?
В своем вопросе, вы делаете акцент на три ленинских главных признака революционной ситуации: 1) политический кризис «верхов» и нежелание «низов» жить по-старому; 2) обострение, выше обычного, нужды угнетенных классов; 3) значительное повышение активности масс, вызванное наложением глубокого экономического кризиса на кризис политический. Но революция требует гораздо больше факторов, чем просто наличие социальной напряженности. Кстати, Ленин также говорил о том, что не из всякой революционной ситуации возникает революция. Здесь, я посоветовал бы почитать книгу Курцио Малапарте «Техника государственного переворота», где революция рассматривается как технология, а не как политика. В частности для этого необходима одна или несколько революционных организаций, высокий уровень социальной агрессии, понятная идеология, чрезвычайная слабость государственной власти и «революционные силы» внутри элиты, чего мы пока не наблюдаем. К тому же, власть давно уже пытается перехватить монополию оппозиции на социальные конфликты, создавая многочисленные клапаны для выпуска социального пара, будь то общественные приемные «Нур-Отан» или ручные НПО. Кстати, Малапарте был прав, когда говорил, что искусство защиты современного основано на тех же принципах, что и искусство его захвата. Троцкому следует противопоставить Троцкого, так как классических полицейских мер уже недостаточно для обеспечения безопасности современного государства.
Инвестиционный климат в Узбекистане
Risks Assessment Group (Группа оценки рисков)
Несмотря на свой потенциал, Узбекистан в настоящее время остается недостаточно развитой страной. ВНП на душу населения составлял 1130 долларов США в 2008 г., что ставит страну среди государств с уровнем ниже среднего. Более 20% ВНП Узбекистана приходится на сельское хозяйство, в котором занято около 40% рабочей силы. Основные товары, такие как хлопковолокно, продукция каменноугольной промышленности и энергетики, составляет около 75% товарного экспорта; на хлопок приходится 40% экспорта.
Вся проблема заключается в том, что экономика Узбекистана до сих пор находится под мощным контролем государства, что мешает развитию частного предпринимательства. Кроме этого, высокий уровень коррупции и преференции тому бизнесу, который связан с элитой, привел к тому, что ни одна отрасль Узбекистана не является конкурентоспособной. Что касается инвестиций, то Узбекистан может рассчитывать только на ограниченный круг инвесторов из России, Китая и других стран, которые не поддерживают экономические санкции ЕС в отношении Узбекистана. В целом, объем прямых иностранных инвестиций является низким по причине высоких инвестиционных рисков и частого изменения законодательства, которое к тому же не соблюдается самими органами власти. Экономическая ситуация в Узбекистане с каждым годом ухудшается. Это связано с несколькими причинами.
Во-первых, руководство страны не имеет четкой экономической стратегии.
Во-вторых, в республике не приватизированы государственные предприятия.
В-третьих, элитные группы заинтересованы в сохранении государственного контроля над всеми отраслями экономики.
В-четвертых, не развита банковская система.
В-пятых, нет свободно конвертируемой местной валюты.
Руководство страны понимает, что проведение полномасштабных экономических реформ серьезным образом увеличивает количество экономических игроков, что автоматически размывает монополию приближенных к власти бизнес групп, которые не умеют жить в условиях реальной конкуренции. К тому же, правящая элита Узбекистана, наблюдая за Казахстаном, исходит из того, что экономическая либерализация придает динамику политическому процессу и способствует расширению круга политических участников из числа контрэлиты и бизнес кругов, а это уже удар по политической монополии.
Последствия финансового кризиса в Узбекистане протекают в иной форме, чем в Казахстане. Основные причины заключаются в низкой интеграции банковской системы в мировую экономику, в отсутствии фондового рынка, в отсутствие зависимости экономики республики от зарубежных источников финансирования.
К негативным последствиям можно отнести резкий скачок цен на все виды потребительских товаров и услуг и продолжение падения прожиточного минимума для незащищенных слоев населения. Совокупный внешний долг Узбекистана на начало мая 2008 года составил 17% к ВВП или свыше $3 млрд. 672 млн., долларов. Расходы на его обслуживание составляют около $900 млн. долларов ежегодно. Происходит уменьшение объемов экспорта хлопка из-за сокращения мирового спроса (75% поступает на внешние рынки). Республика ощутит на себе «вторичные» последствия финансового кризиса, так как фактором роста экономики страны, выступает внешнеторговая деятельность. В связи с чем, здесь многое будет зависеть от того, как быстро справятся зарубежные партнеры Узбекистана с финансовым кризисом. В самое ближайшее время узбекский автопромышленный комплекс может столкнуться с трудностями при реализации собственной продукции. Главным рынком сбыта для головного предприятия «УзДэу» выступали Россия и Казахстан, где сейчас наблюдаются экономические проблемы. Из-за падения доходов узбекских гастарбайтеров в России и Казахстане, также резко сократился объем денежных переводов в Узбекистан, а это уже угроза социальной стабильности.
В целом, усиливая государственный контроль над экономикой, Ислам Каримов, по-видимому, делает ставку на силу как на лучший способ снижения недовольства населения экономической стагнацией и низким уровнем жизни. Однако экономическая политика правительства несостоятельна и приводит к усилению, а не снижению недовольства в обществе. В конце концов, в отличие от Казахстана, узбекская политическая элита имеет более ограниченное поле для маневров, с точки зрения выбора оптимальной экономической модели. Либо законсервировать командно-административный подход в управлении экономикой, либо сделать ее более открытой. Но здесь появляется своеобразная ловушка, так как в первом случае страна обречена на дальнейшее обнищание, маргинализацию и рост социальной напряженности. А в случае с хотя бы частичной либерализацией экономики, правящая элита Узбекистана и связанные с ней бизнес структуры, могут столкнуться с мощным напором со стороны амбициозных иностранных игроков.
Уязвимые места городской инфраструктуры
Интервью Досыма Сатпаева для журнала "Insurance Premium"
1. Каковы, на Ваш взгляд, основные риски г.Алматы, как мегаполиса?
Любая сложная городская инфраструктура имеет как преимущества, так и много уязвимых зон. Так, например, в 2003 году, мы проводили исследование по оценке уровня террористических рисков в городе Алматы. Выяснилось, что мегаполис и его жители практически незащищены от разного рода террористических актов, будь то разрушение системы городского водообеспечения или теракт в крупных торговых центрах. В результате «Группой оценки рисков» были подготовлены специальные «Правила выживания в условиях городского терроризма», которые вышли в виде учебного пособия. Кроме этого, в 2006 году, наша организация выпустила другой печатный проект под названием «Эффект домино. Возможные последствия алматинского землетрясения», где указала не только на высокий риск природных катастроф для мегаполиса, но и на не менее катастрофические последствия для демографического, экономического и экологического развития всей республики в случае разрушительного землетрясения в Алматы.
2. Какова цена этих рисков (к примеру, одна из исследовательских компаний рассчитала, что при землетрясении в г.Алматы, ВВП страны может сократится на 15%)?
Эти расчеты были сделаны нашей организацией в 2006 году в вышеупомянутом проекте о последствиях девятибалльного землетрясения в Алматы. Они опирались на статистические данные 2005 года, когда объем ВРП нашей страны составлял 6 трлн. 791,1 млрд. тенге, при этом на долю г. Алматы в нем приходилось 16,7%, - то есть, шестая часть! Из этих данных ясно было видно, что в результате катастрофического разрушения мегаполиса от землетрясения и последующего пребывания экономики г. Алматы в «коме», ВВП страны может сократиться как минимум на 15%, если говорить лишь об ущербе, который может понести непосредственно сам город. Но это еще не все. Природный катаклизм в г. Алматы вызовет наиболее значительный прямой ущерб, в первую очередь, для торгово-сбытовой сети, поскольку южная столица сегодня занимает центральное положение в стране как в сфере оптовой, так и розничной торговли. Паралич в этой сфере повлечет за собой ухудшение обеспечения товарами (как отечественными, так и импортными) не только в «южной столице», но и практически на всей территории страны, и вызовет рост цен на эти товары. К тому же, нужно учесть и мультипликативный эффект, который вызовет ущерб, нанесенный землетрясением, сфере коммуникаций (транспорту и связи), строительству, не говоря уже о финансовом секторе. Кроме этого, по данным других экспертов, при возникновении разрушительного землетрясения интенсивностью в 9 баллов вблизи г. Алматы, суммарное количество жертв может достигнуть 150 тысяч человек, количество раненных – 500 тысяч человек, выход из строя жилого фонда составит до 80%, без крова останутся до 700 тысяч человек, суммарный экологический и материальный ущерб может составить $6,5-7,0 млрд. долларов США.
3. Принимаются ли во внимание эти риски страховщиками, инвесторами и др.?
Страховщики обязаны принимать внимание данные риски. Что касается инвесторов, то они не всегда учитывают такие форс-мажорные факторы, так как очень часто ставят во главу угла вполне конкретную прибыль, а не гипотетическую природную катастрофу.
Портрет казахстанской политологии
Досым Сатпаев
В конце прошлого года в Алматы прошел II Конгресс политологов Казахстана, где открыто и не всегда лицеприятно обсуждалось текущее состояние и перспективы политической науки в республике. Говорилось и о слабости вузовского преподавания политологии, и о низком качестве диссертационных работ, и о большом количестве «детей лейтенантов Шмидта» от политологии, и об отсутствии заинтересованности в развитии политической науки со стороны государства. Но самым важным было понять, как соблюсти баланс между субъективными политическими предпочтениями и научной объективностью. Ведь политолог, в отличие от журналиста, не просто информирует общество и власть, он анализирует политическую действительность, являясь ее частью. Поэтому, хотим мы того или нет, определенный элемент субъективизма в социальных науках, не только в политологии, будет присутствовать априори.
В связи с этим, возникло предложение принять Кодекс профессиональной этики политолога, в качестве одного из инструментов снижения ангажированности, а также повышения гражданской и профессиональной ответственности за свои слова и действия со стороны того, кто считает себя политологом. Ведь не секрет, что чуть ли не вся политическая элита Казахстана состоит у нас сплошь из кандидатов и докторов политических наук. Дошло до того, что научная степень стала частью некоего «джентльменского набора» наших чиновников и бизнесменов, наряду с токалками и заграничными вилами. Отсюда вытекает и другая проблема, связанная с профанацией стандартов научного процесса в рамках политической науки, что связано с низкой квалификацией значительной части «ученых со степенью». В результате, можно наблюдать печальную тенденцию, когда пределом научного роста многих «политологов» является получение кандидатской и докторской степеней, хотя часто за этими «степенями» существуют лишь одна научная пустота и конъюнктурность. При этом забывается, что изучение политики − сложная профессиональная деятельность, которой, по выражению М.Вебера, должны заниматься по призванию.
Но полбеды, если этот «доктор политических наук» числится лишь в реестре ВАК. Хуже, когда он сознательно нарушает границу между наукой и идеологией и, дискредитируя саму политическую науку, начинает от ее имени нести всякую наукообразную чушь о «демократическом авторитаризме» или об «особом пути казахстанской демократии», который, по меткому выражению писателя Герольда Бельгера, от лукавого. «Ведь там где ищут «особый путь», считай, приехали. Тупик».
К сожалению, попытка превратить политологию в служанку политической идеологии, относится и ко многим моим бывшим коллегам, кто перешел на государственную службу. Был хороший, перспективный ученый, а стал усредненным чиновником. У нас, к сожалению, два этих понятия редко совместимы. Главное, чтобы власть и общество это осознавали. Иметь «ручных» политологов то же самое, что носить часы без стрелок. Часы вроде есть, а практической пользы никакой, как в случае с теми «исследовательскими» институтами, которые недавно критиковал президент.
В то же время неангажированность политолога зависит не только от его научных и личных жизненных принципов, но и от двух других внешних факторов: финансовой независимости и благоприятных политических условий. В конечном счете, польза для самой власти и общества от политической науки пропорциональна ее объективности. Вполне возможно, что самым оптимальным было бы наличие собственной финансовой подпитки у аналитической организации для проведения некоммерческих исследований. Но это встречается очень редко по причине чрезвычайной сложности совмещения прикладной деятельности и «чистой» науки. Поэтому наиболее подходящим для любой негосударственной исследовательской организации было бы наличие нескольких внешних независимых друг от друга альтернативных источников финансирования. По крайней мере, это не давало бы ученым возможность наступать на горло своей песни, идя на поклон к государству, участвуя в пресловутых тендерах, устраивая кучу малу за мизерный государственный заказ, в котором главное не результат, а сам процесс его выделения.
Инвестиционный климат в Кыргызстане
Risks Assessment Group (Группа оценки рисков)
Несмотря на то, что в 2009 году в рейтинге «Doing business» Кыргызстан поднялся на 68 место, улучшив свои позиции на 31 пункт (в 2008 году Кыргызстан занимал 99-е место), инвестиционный климат в этой стране трудно назвать благоприятным. Более того, как считают некоторые эксперты, на данный момент, экономика Кыргызстана работает в автономном режиме, практические независимо от деятельности правительства. Основные источники дохода в государстве, это реэкспорт товаров из Китая ($300-500 млн.), аренда американцами аэропорта Манас ($170 млн.), денежные перечисления трудовых мигрантов в России и Казахстане ($500-600 млн.) и наркоторговля. В итоге, кыргызская экономика это скорее экономика выживания, чем развития. Не менее серьезной проблемой является то, что у Кыргызстана нет нефти или газа, его внутренний рынок и инфраструктура неразвиты. Это затрудняет контакты кыргызских предпринимателей с иностранными инвесторами.
В целом, несмотря на значительный прогресс, среднесрочные перспективы Кыргызстана характеризуются неопределенными перспективами роста из-за существующих экономических проблем, включая недостаток общественных финансовых средств, низкий уровень частных инвестиций, изношенную сеть общественной инфраструктуры, а также низкую продуктивность сельского хозяйства. Кроме того, страна не имеет выхода к морю и во многом зависит от экономических колебаний хозяйственных комплексов соседних стран. Большой проблемой является политическая нестабильность, которая провоцирует постоянные столкновения внутри элиты и перманентный процесс передела собственности. Все это повышает политические и инвестиционные риски в стране, в первую очередь для инвесторов из дальнего зарубежья. Что касается казахстанского бизнеса, то его наибольшая активность в Кыргызстане была до 2007 года. Если в 2005 году объем казахстанских инвестиций составил 19% от общего количества инвестиций в экономику республики, то в 2007-м он вырос до 46,6%. Объем вложений со стороны инвесторов из Казахстана составил $151,4 млн. Эти средства были направлены преимущественно в финансовую сферу и обрабатывающую промышленность. За последний год резко увеличились объемы инвестиций в химическую и горнодобывающую промышленность. Для сравнения: инвестиции из России составили лишь 3,3% от общего объема.
Конечно, финансовый и экономический кризис, заставил многие казахстанские компании пересмотреть свои планы. К тому же настораживают прецеденты, связанные с конфликтами вокруг лакомых кусков кыргызской экономики, куда были вовлечены, в том числе и иностранные инвесторы. Например, скандал вокруг золоторудных месторождений в Таласской области или тлеющий конфликт вокруг Кумтора, по поводу которого уже выдвигаются требования национализировать этот проект, как стратегически важный для страны. Еще один инцидент был вокруг крупнейшего в Центральной Азии завода листового стекла, расположенного в Токмаке. Немецких инвесторов, выкупивших и восстановивших энергоемкое производство, сейчас некие силовые структуры обвиняют в неуплате налогов, что больше напоминает попытку рейдерского захвата уже работающего предприятия.
-
Персона
Главный редактор сайта risk.kz
:
Досым Сатпаев - директор "Группы оценки рисков", кандидат политических наук.
